Наукоград кольцово

30 Августа 2015

Ищу себя


ИЩУ СЕБЯ
Я каждый день ищу себя с утра 
В тайге желаний, мыслей и сомнений,
В сугробах пережитого вчера,
В набухших почках завтрашних цветений.

Я каждый день ищу себя с утра 
В горах высоких слов и вечных истин.
В кругу друзей, поющих у костра 
О грустной правде облетевших листьев.

Я каждый день ищу себя с утра 
В бурлящей круговерти дел суетных... 
Ищу себя, чтоб выйти в мастера 
С отметиной: «Почти сорока летний».

Я каждый день ищу себя с утра 
В твоих глазах сентябрьски усталых,
В огнях тюльпанов горного копра,
Что стелется до белых перевалов.

И каждый день, ищу себя с утра 
В вопросах сына и ответах дочки.
Ищу себя — не детская игра,
К которой никогда не будет точки.
...Я каждый день ищу себя с утра...


* * *
Вот и снова весна, и опять задыхаюсь от ветра.
Я от грязного снега устал, как от желтой осенней листвы. 
Я хочу, чтобы снова набухла пахучая верба,
Я хочу бесконечное поле зеленой, зеленой травы.

Я хочу, чтобы свет, что неистово падает с неба.
Растопил на душе многолетнюю корку зимы,
И капель перестуком своим унесла б меня в небыль, 
Разорвав притяжение грешной суетной земли.

Я хочу, чтоб ручьи унесли суету и сомненья,
А грачи, прилетев, мне вернули бы веру в тепло, 
Подтвердив еще раз самый вечный закон возвращенья,
Я хочу... чтобы парус бумажный куда-то несло.

Я хочу, чтобы ветер и мой белый парус расправил,
В него силы вдохнул бы и дерзости прежней придал,
Чтобы он против волн, не боясь выбиваться из правил,
Мог уплыть далеко в те края, о которых мечтал.

Я хочу, чтоб весна громыхнула бы нынче не в мае:
Первый майский раскат ждать лишь Тютчев один и умел. 
Чтобы гром разметал мои рифмы и вновь собрал в стаю, 
А весенний романс под гитару бы сам зазвенел...

Я хочу, чтобы он бесконечно катился бы в лето,
Собирая все прелести этой мятежной поры,
Чтоб дыханьем весны была строчка любая согрета,
А от них разгорались грядущего лета костры.


* * *
Наступает апрель - этот мой от рождения месяц.
Что он мне принесет? Что подскажет капелью своей?
И подарит ли мне долгожданные новые песни.
От которых светло, как в кругу самых верных друзей?

Принесет ли он мне столь желанную точку опоры.
От которой смогу я до сути заветной дойти,
Вез которой в душе не угаснут смертельные споры,
Вез которой я буду плутать бесконечно в пути.

Даст ли силы он мне для того, чтобы двигаться дальше 
Так, чтоб завтрашний свет не гасил бы вчерашних костров. 
Чтобы правду я мог отличить моментально от фальши,
Не срывая с нее одеяла изысканных слов.

Разрешит ли он мне крест покинуть суетных распятий,
Но не так, чтоб свобода взрывала весь мир изнутри,
А я сам бы метался но клетке всеобщих проклятий,
А из клетки на солнце нетрудно принять фонари.

Вот и новый апрель — этот мой от рождения месяц,
Что он мне принесет? Что подскажет капелью своей?
И подарит ли мне долгожданные новые песни,
От которых светло, как в кругу самых близких друзей?


* * *
Опять горит в ночи моя свеча, 
Отбрасывая тень на стенку рвано.
Я не могу найти к тебе ключа,
Хотя я в поисках и муках неустанно.

Я не могу найти к тебе ключа,
Хотя я в поисках и муках неустанно. 
Я не хочу решать все сгоряча. 
Покуда не зажила в сердце рана.

Я не хочу решать все сгоряча, 
Покуда не зажила в сердце рана, 
Ведь молотки в моих висках стучат, 
Как эхо пережитого обмана.

Да молотки в моих висках стучат, 
Как эхо пережитого обмана,
Но я уверен: чайки закричат 
Над пеленой нависшего тумана.

Быть может, чайки снова закричат 
Над пеленой нависшего тумана.
Ведь в жизни лучше не найти врача, 
Чем время, что само залижет раны.


* * *
Дождь твоих слов до печальности грустный 
Падает в омут грядущий ночи...
Я уже знаю, меня не отпустит 
Рваное пламя уставшей свечи.

Я уже знаю, что ветер-проказник 
Хочет задуть наш несмелый костер,
Хочет сорвать этот маленький праздник. 
Хочет развеять кричащий простор.

Я уже знаю, что цвет опадает,
А грозди черемух горчат, не дозрев...
А может, и в жизни, как в песне, бывает 
Какой-то неясный и грустный припев.

Я уже знаю, что струны гитары 
Новым мотивом болеют давно...
А может, и правда, с тобой мы не пара, 
Только без песни мне как-то темно...

Я уже знаю, что спрятать за строчки 
Душу свою не смогу я никак...
И все-таки ставлю в конце вновь три точки — 
Мой самый любимый и праведный знак.


* * *
Я отражаюсь в зеркале стиха 
И в нем я весь, и обнаженно виден...
И даже таинство рождения греха 
Я опишу, нисколько не обидев.

Ту нежную и тонкую струну, 
Звенящую внутри: в уме иль в сердце, 
Порвав которую, я не дождусь весну 
И сам в себе увижу иноверца.

Магниты глаз твоих к себе влекут 
И, трепету моих желаний вторя,
Ведут меня на страшный сладкий суд, 
И судьи, словно в зал, в меня заходят,

Но нет свидетелей и прокурора нет,
И приговор давным-давно известен:
Его зачтут чуть позже, как сонет, 
Который мы напишем только вместе.


* * *
Я сегодня, как прежде, с охапкой цветов — 
Чуть забытых, но вечно пылающих слов...
...Я сегодня тебя бесконечно... хочу...
Хочу губы прижать и к груди, и к плечу, 

Хочу запах вдыхать твоих пряных волос,
Чтобы снова но телу промчался мороз...
Чтоб твой шепот откликнулся эхом во мне...
Чтобы снова гореть нам с тобою в огне.
Я сегодня тебя...


ЯНВАРСКИЙ ЛЕС
Я в зимний лес вхожу, как будто в сказку, 
И кажется, что выше нет чудес,
Чем на меня смотрящий вниз по-царски 
Этот спокойный, безмятежный лес.

Январский лес — восьмое чудо света, 
Пускай не спорит тот, кто не поймет.
В его сугробах я ищу ответы
На те вопросы, что принес мне новый год.

Я утопаю на паласе снежном,
Что лег безмолвно у ступней берез.
И кажется, я маленький, как прежде,
И кажется, я снова в царстве грез.

А сосны, как невесты в чисто-белом,
Все в ожидании, когда разденут их...
И трогает фату еще несмело 
Порывистый их ветреный жених.

Лохматых елей рукава свисают 
В оторочке белой бахромы...
И только здесь я сердцем понимаю,
Что весен не бывает без зимы.


* * *
Белая вьюга, белая вьюга 
Снова кружит за окном...
Ходим по кругу, ходим по кругу 
И говорим не о том.

Я задыхаюсь, я задыхаюсь,
Ветер хватая взахлёб,
Лишь поднимусь и... опять спотыкаюсь 
В твой бесконечный сугроб.


* * *
Что тебе подарить в день рожденья? 
Желтых листьев шуршащий дождь? 
Или порох чудных мгновений, 
Повторенья которых ждешь?

Может быть, подарить бабье лето, 
От которого так светло,
Или просто обрывки ответа 
На вопрос, что оно принесло?

Может, синь бесконечного неба,
Так похожего на глаза.
Те, что снова зовут меня в небыль, 
Словно вечные образа?

Что тебе подарить? Я не знаю 
И никак не могу решить...
То ли почку набухшую мая,
То ли летние лан-ды-ши?

Может, пламя горящей рябины, 
Одиноко кричащей в саду,
Может, снег недоступной вершины, 
За которым я годы иду?

Я никак не могу ответить...
Может быть, все мои грехи?
Я не знаю... Тогда пусть ветер 
Принесет тебе эти стихи.


ОСЕННИЕ
Каждый год в начале сентября 
На краю у солнечного лета 
Я грущу, хоть правду говорят:
Не бывает ночи без рассвета. 

Каждый год в начале сентября, 
Когда барабанит дождь по лужам, 
Я грущу, хоть правду говорят:
И природе тоже дождик нужен. 

Каждый год в начале сентября, 
Когда желтый цвет гоняет ветер, 
Я грущу, хоть правду говорят:
Что все повторяется на свете. 

Каждый год в начале сентября, 
Когда покраснеют мои рифмы,
Я грущу, хоть правду говорят:
И осенние стихи необходимы...


* * *
И всё же жизнь по-прежнему права.
Она неистребима и прекрасна.
Растает снег, поднимется трава,
И ты поймешь, что снова по напрасно

Прошел еще один чудесный год —
Один лишь штрих на полотне вселенной... 
И снова будет синий небосвод
Мигать звездой ушедших поколений.

А завтра кто-то, снова глядя ввысь. 
Увидит след вчера звезды упавшей...
Нет, все-таки какая штука жизнь!
А главное: она несется дальше.



Королева Бала
...«Внутри нас свои времена года...»
 Своя зима, свое лето, свои осенние и весенние балы.
А на балу всегда бывает своя королева, королева воспоминаний, королева грез, королева стихов.


* * *
Как здорово что я опять в плену
Неповторимого родного обаянья...
Когда внутри я чувствую весну 
Особую... и даже без названья.

Я выделяю этот легкий миг,
Когда прошу я ручку и блокноты,
Когда еще сырой негладкий стих 
Готов запрыгать по неясным нотам.

Как здорово, что я тебе пишу 
И покрываю белые страницы,
Как будто просто рифмами дышу,
Дышу всегда и не остановиться.

Как хорошо, что даже у листка
Две стороны — а значит, больше места.
И я гуляю по степи стиха,
А от него недалеко до песни.


СНЕЖНЫЙ ВАЛЬС
Мне зима нагадала тебя,
Перепутав привычные карты,
И Весна началась с декабря,
А не как ей положено, в марте.

Белый снег, белый снег, белый снег 
Твоих платьев в глазах моих кружит... 
И какой-то неведомый грех 
Пробивает январскую стужу.

Необычная эта Весна
Свою душу в сугробах не прячет,
И капели слезинка видна 
На щеках ее бледно-горячих.

Белый снег, белый снег, белый снег 
Засыпает в округе овраги,
А в душе прорастает побег...
Дай же Бог ему больше отваги!

Я открыт перед этой Весной,
Я встречаю ее нараспашку...
И хочу, чтобы ветер хмельной 
Мою песню донес до Наташки.

Белый снег, белый снег, белый снег 
Моих слов на бумагу ложится. 
Счастлив я, что опять среди тех,
Кому снова ночами не спится.


КОРОЛЕВА БАЛА
В тот вечер я не мог уснуть: 
Мешала Королева бала, 
Еe глаза, в которых жуть 
И блеск фатального кинжала,

Пороша бархатных ресниц, 
Упавшая по-королевски 
На берег ласковых зениц, 
Смеявшихся почти по-детски.

Ее волшебное плечо 
С ожогом от прикосновенья... 
Улыбка, бьющая ключом 
И красоты и вдохновенья.

Едва дрожащая рука,
Меня зовущая куда-то...
Куда-то вдаль, за облака,
Откуда падать страшновато.

Ее мятежный гибкий стан 
И приоткрытые колени,
Меня вгонявшие в дурман 
Еще непознанных мгновений...

Фиалка ее алых губ,
Пылавшая на снеге белом,
Во мне рождающая стук 
Желаний слишком переспелых...

...В тот вечер я уснуть не мог: 
Мешала Королева бала,
И ткал ковер из нежных строк. 
Но самому казалось мало.

Мне не хватало рифм, цветов,
Я добавлял и... снова мало...
Я понял лишь в конце стихов: 
Тебя мне просто не хватало.


* * *
Хотел летать всегда я выше птиц, 
Но крылья кто-то вечно обрывал.
Я не хочу играть с тобою в блиц 
По правилам, которых не писал.

Перелистал я тысячи страниц,
Но нужную пока не отыскал,
И не хочу играть с тобою в блиц 
По правилам, которых не писал.

Я узнаю тебя из тысяч лиц 
Такую, как Господь тебя создал,
Но не хочу играть с тобою в блиц. 
Хочу, чтоб продолжался этот бал.

Я не люблю пословиц про синиц: 
Журавликов я с детства рисовал.
И не хочу играть с тобою в блиц, 
Хочу, чтоб продолжался этот бал.

Найти тебя среди богинь и жриц 
Так было нелегко, но разыскал,
И не хочу играть с тобою в блиц. 
Хочу, чтоб продолжался этот бал..


МНЕ ПРИСНИЛОСЬ...
Мне приснилось, что я беру в руки гитару 
И, настроив её, вспомнив нужный аккорд, 
Спеть хочу Вам романс удивительно старый,
Я пою, а Вы смотрите прямо в упор.

Я под взглядом сбиваюсь с мелодии вечной,
И стихов рассыпается старая нить...
Понимаю, как глупо в сегодняшний вечер 
Вам пытаться романс чей-то старый дарить.

Понимаю, меня не спасут чьи-то рифмы 
И аккорды чужие теперь ни к чему.
Не хочу, чтоб повторов жестокие рифы 
Молчаливо фатально кромсали волну.

И тогда я из струн высекаю несмело 
Свой какой-то неясный, особенный звук 
И бросаю в него строчек горсть переспелых — 
Отраженье моих нескончаемых мук.

В этих строчках так много незримой печали, 
Скрытой в стуке копыт, уносящихся прочь,
В них светлеющий блик на небесной вуали 
От рассветного солнца, переждавшего ночь.

В этих строчках упругость зовущего ветра 
И огонь от костров всех грядущих дорог...
Эти строчки носил я под грифом: «Секретно», 
Но теперь я срываю секретный замок.

В этих строчках ко мне Вы являлись ночами:
То завьюженным вальсом, то в танго дождей, 
Эти строчки беззвучно взрывались молчаньем, 
Вы ведь сами просили не гнать лошадей.

В этих строчках ошибки мои и сомненья,
В этих строчках так много пропущенных слов... 
В них и спешка моя, и мое промедленье,
И охапка других, самых разных грехов.

В них бессонницы крик и простор сновидений, 
Без которых, я знаю, теперь не прожить, 
Потому что я соткан весь из этих мгновений. 
Жаль, что их никогда не смогу повторить.


ВАЛЬС ТЕЛЕФОННОГО МОЛЧАНИЯ
Вальс телефонного молчания 
Во мне звучит в который раз,
Он весь из грусти и отчаянья 
Еще не оброненных фраз.

Он весь из жгучего смятения,
Ни вздохов даже и ни слов...
В нем только гул сердцебиения 
Среди размеренных гудков.

Он весь из боли и сомнения, 
Першений в горле невпопад, 
Румянца нового волнения,
Хотя слова и не летят.

Вальс телефонного молчания 
В который раз звучит во мне,
Его мелодия печальная 
Меня взрывает в тишине,

И разлетаюсь я осколками 
Во мне всегда сидящих слов...
Их собираю очень долго я,
Хотя давно сказать готов,

Но не скажу. И не услышишь ты. 
Пусть этот вальс плывет опять,
А я в плену извечной суеты 
Звонок твой снова буду ждать.

Вальс телефонного молчания 
Во мне в который раз звучит.
Он будто с номера случайного 
Вдогонку зуммеру кричит 

О том, что губы не шевелятся 
И что опять дрожит рука...
И что почти уже не верится,
Что мы дожили до звонка.

О том, что снова не сказали мы, 
Хотя и не было помех...
Ах, этот вальс, как наказание, 
Как новый бесконечный грех!..


ТЕЛЕФОНОГРАММА
Прости, нарушил царство нот 
Своим звонком я так некстати. 
Час ожиданий, словно год...
Я думал, что терпенья хватит

Дождаться твоего звонка,
Как позывных с любимым кодом, 
Но... трубку подняла рука,
Как зонтик в злую непогоду,

Способный защитить меня 
От суеты большого мира,
Твой голос в трубке, как броня, 
Он — моя Муза, моя Лира.

Прости за прерванный урок,
Ты наверстаешь свои гаммы,
Ну а взамен шестнадцать строк 
По жанру телефонограммы.


ВЕЧНЫЕ
Bce! Задыхаюсь и несу тебе стихи,
Они замолят, я надеюсь, все грехи 
И тонкой сеткой новых рваных рифм 
Закроют прозу. Как необходим 

Мне этот всплеск желанного огня,
Который вновь врывается в меня,
Взрывая будней серых полосу...
...Жизнь продолжается... стихи опять несу!..

27 февраля 1992


* * *
Я хочу задыхаться стихами,
Я хочу, чтоб меня несло 
Вдаль за розовыми горами,
В океан, где одно весло

На двоих в одинокой лодке 
И воды бесконечный круг...
...Это все от той дерзкой нотки.
От которой внутри испуг.

Не испуг, а мелодия вальса 
Или танго неведанных грез...
Сплю и вижу на клавишах пальцы 
И рояль среди поля роз,

За которым ты неземная 
Белым лебедем на ветру...
Почему, я еще не знаю,
Но ни дня без стихов не могу!


* * *
Понял я, что меня укачало 
В колыбели душевных тревог.
Я хочу написать все сначала,
Я беру белый-белый листок

И вверху этой новой страницы,
С красной строчки начав не спеша, 
Я пишу, почему мне не спится, 
Отчего разболелась душа.

Я не думал, что я заболею,
Знал, любая простуда пройдет, 
Даже грипп, как всегда, одолею, 
Так бывало не первый год,

Но меня поразила внезапно,
Как-то сразу достав до глубин,
Пара глаз бесконечно прекрасных, 
От которых не знаю вакцин.

Я метался в жару, я все бредил, 
Хотя с виду казался здоров,
Образ ваш, настоящая леди, 
Навязал во мне столько узлов!

Я по ним добираюсь до сути,
Что сидит неизбежно внутри,
Но все крутит, по-прежнему крутит 
Белый вальс моей снежной любви...

Просыпаюсь в поту, вижу снова 
Белых рук ослепительный крест... 
Помню каждое редкое слово,
Помню каждый чарующий жест.


* * *
Удивительный мир подарила ты мне,
Я стихами прижат безнадежно к стене:
Засыпаю — стихи, просыпаюсь — стихи,
Днем в плену постоянно бегущей строки.

Я как будто пронизан стихами насквозь,
Рифмы движутся строем и прыгают врозь, 
Окружая меня, проникая в меня,
Каждой клеткой внутри неуемно звеня,

Каждый выдох теперь, каждый новый мой вздох 
Кислородом насыщен рифмованных строк, 
Каждый звук, каждый шорох и каждый мой шаг 
Отзывается сразу в незримых стихах
..........................................
Удивительный мир подарила ты мне:
Я стихами прижат безнадежно к стене, 
Отступить не могу — сзади стенка — тупик, 
И вперед не могу: придавил меня стих... 

Остается одно — только вверх по стене,
По ступенькам из слов, что кричат .в тишине, 
Подниматься... и верить, что там наверху 
Наконец-то увидеть тебя я смогу.


* * *
Я хотел уехать от тебя.
От себя укрыться па педелю,
Но колеса душу теребят,
И я понял сразу: не сумею

Спрятаться за свой вагонный щит, 
Убежать по бесконечным рельсам... 
Тщетно все. Никто не убежит 
От в душе взошедших эдельвейсов.

Как безжалостен желанный приговор, 
Приведенный мартом в исполненье.
За окном простор, в душе простор 
От тебя, мисс «Сказка», «Вдохновенье»,

Мисс Удачи, Солнца, мисс Зимы,
Мисс шальных, неровных, робких строчек. 
Мисс еще не вспыхнувшей Весны...
Мисс моих любимых многоточий.


Я ТЕБЯ ПРЕДСТАВЛЯЛ...
Я меняю тональность своих телефонных звонков 
И от грусти фатальной хочу приподняться до света,
И хоть все начиналось когда-то с заснеженных слов,
Я тебя представлял в сарафане зеленого лета.

Я тебя представлял разноцветной, как праздничный луг, 
На котором ромашки, по пояс поднявшись, смеются...
То веселой, как с неба спадающий радужный круг, 
Окантовку придавший мятежному синему блюдцу.

Я тебя представлял озорной, как бегущий поток,
Что кричит так неистово что-то камням перекатным,
То березовой рощей, шумящей под ритмы дорог,
По которым уже никогда не вернуться обратно.

Я тебя представлял бесконечным и теплым дождем,
Что ронял свою даль, рассыпаясь в асфальтовых лужах, 
По которым когда-нибудь вместе еще мы пройдем,
А пока за окном все метет и отчаянно кружит.

Я тебя представлял очень тонким и нежным лучом,
Что скользит по окну ранним утром, листву раздвигая...
То упругим и звонким футбольным пятнистым мячом,
За которым лечу, про себя и про все забывая.

Я меняю тональность своих телефонных звонков 
И от грусти фатальной хочу приподняться до света...
Я ведь знаю, всегда после белых и долгих снегов 
Наступает короткое ярко-зеленое лето.


* * *
Я не прав, когда наедине 
Говорю лишь трепетно стихами: 
Есть слова, которых в тишине 
Не услышать. Их несу губами

И роняю каплями росы 
На твои ладошки, плечи, груди...
Я хочу, чтоб встали все часы,
И пускай так вечно, вечно будет.

Я хочу, чтоб ветер моих рук, 
Вырвавшись стремительно из суи, 
Успокоился в долине сладких мук, 
Повстречав там ветер поцелуев.

Я хочу, чтоб шепота листва 
Обожгла бы нас огнем мятежным. 
Чтобы закружилась голова 
В этом танго бесконечно нежном.

Чтобы губ твоих горячих вьюга 
Заметала и искала след,
А капель сердечных перестуков 
Сотрясала грешный белый свет.

Чтобы летний дождь прикосновений 
Каплями взрывался изнутри 
И кричал бы каждому мгновенью: 
«Боже! Ты прекрасно, повторись!»


* * *
Вино твоих губ я пить не устану:
Оно возбуждает и гонит меня 
В какие-то вечные дальние страны 
Восторга ночи и безумства огня.

Где я, как Иисус, вновь распятый тобою, 
С креста вожделенья не в силах сойти. 
Изнемогая под сладостным роем 
Твоих поцелуев. Их вьюжный мотив

В меня проникает до клеточки каждой 
Вместе с нектаром чарующих слов...
И я, будто вновь умирая от жажды,
Вино это пить бесконечно готов.


* * *
О боже мой! Как будто в первый раз!
Как будто не было десятка лет для нас... 
В моих руках знакомая ладонь,
От которой вновь внутри огонь 
Разбегается, пульсируя в крови...
И хочется кричать мне о любви 
И с фиалки губ снимать росу,
Вспоминая первую грозу,
И расшибленный велосипедом лобик твой 
И кота-ревнивца под сосной...
Хочется всего себя дарить 
И стихами громко повторить 
То, что я в тайге кричал дождю:
«Милая, я прежний, я люблю!»


* * *
Вот и снова ветер в парусах,
Рюкзаки заправлены в вагоны,
И мы вновь, отбросив всякий страх, 
Презирая суеты законы,

Рвемся в дали вечно белых гор 
С куполом небесным над вершиной...
И опять в моей душе простор,
И опять знакомые картины

Оживают в памяти моей 
В предвкушенье новой чудной встречи, 
Вновь гитара, тесный круг друзей, 
Вновь ремни, сжимающие плечи.

Вновь тропы изрезанная нить,
Разные миры соединяя,
Хочет их мне снова подарить.
Рифмы по аккордам рассыпая.

Снова в горы! — Боже, как хочу 
Раствориться в дневниковых строчках... 
В горы на свидание лечу,
А пока поставлю многоточье...


* * *
Прекрасна грусть, в которой чуть слышны 
Мотивы набегающей печали 
Из той апрельской суетной весны, 
Которую мы все разносим в дали,

В какую кто: кто в гости, кто домой,
А кто к вершинам, где ночует ветер,
Где можешь просто быть самим собой 
И будто выпустил себя из зимней клети.

Где ты открыт, как утром перевал,
И чист, как самый первый летний дождик, 
И та картина, что нарисовал,
Еще не тронув акварель, художник...

Где есть всего один герой — простор, 
Объединивший вечность и мгновенье,
Где душу согревающий костер 
Нас опаляет новым вдохновеньем.

Где можешь ты, отбросив суету,
Свободно струны теребить под рифмы 
И, набирая с грузом высоту,
Не думать, что бушуют где-то ливни 

Оставленного разом бытия,
Закованного в панцири комфорта...
Пускай бежит вперед строка моя,
И не отстанут новые аккорды.

Апрель, 1993


О СУЕТЕ
И опять за спиною рюкзак,
И тропа к перевалу бежит...
Может быть, год прожил я не так,
Только снова его не прожить.

П р и п е в:
Суета, суета, наших дней суета,
Ты ложишься спрессованным грузом,
А вокруг красота, впереди высота,
И заждались тетрадка и Муза.

И опять котелок над костром,
И туман берега обнимает,
И оскалился камнями серый подъем,
Он на прочность меня проверяет.

П р и п е в:
Суета, суета, наших дней суета,
Ты ложишься спрессованным грузом,
А вокруг красота, впереди высота,
И заждались тетрадка и Муза.

И опять облака серебрятся в воде,
И роса умывает колени.,.
Столько дней растворилось в сплошной суете 
Ради гордых, прекрасных мгновений.


АКСИОМА ПОДЪЕМА
Идем к перевалу, усталость забыв, 
Иначе сидеть лучше дома...
И слева скала, и справа обрыв — 
Терпи! — аксиома подъема.

Заныла спина, принимая рюкзак,
И в горле собралось все комом...
А сверху печет, под ногами наждак — 
Терпи! — аксиома подъема.

Не слушают ноги привычных команд, 
Качает меня как от рома...
А сердце колотится яростно в такт — 
Терпи! — аксиома подъема.


НАБОР ВЫСОТЫ
Набираем опять высоту —
Это значит, что ближе мы к Богу...
На рюкзак променяв суету 
И покой разменяв на дорогу.

Припев:
Мы уносимся в светлую даль,
Там, где снег пробивают тюльпаны, 
Где свисает лохматая шаль 
Облаков и предгорных туманов.

Набираем опять высоту —
Это значит, мы души подняли 
В мир, где ценят всегда красоту 
Выше всех орденов и медалей.

П р и п е в:
Мы уносимся в светлую даль,
Там, где снег пробивают тюльпаны, 
Где свисает лохматая шаль 
Облаков и предгорных туманов.

Набираем опять высоту.
Чтобы ближе добраться до сути...
Это значит: я снова в ладу 
Сам с собой, если я на маршруте.

Припев:
Мы уносимся в светлую даль,
Там, где снег пробивают тюльпаны, 
Где свисает лохматая шаль 
Облаков и предгорных туманов.


* * *
Я иду в перевал. Все клокочет внутри,
В нетерпенье пружинят мышцы...
Нет, дружище, внизу ты хоть что говори, 
Только говором тем не напиться.

Там, внизу, и трава, и деревья, и снег,
Все какие-то блеклые, что ли,
Там малюсеньким кажется сам человек 
Посреди бесконечного поля.

Там и мысли не те: в них равнинная гладь, 
Ни зигзага, ни траверса с риском.
Там вдали от вершин никогда не понять, 
Почему есть в горах обелиски.

Ну а здесь наверху даже воздух звенит,
И небесное озеро рядом,
То, что было внизу, пред тобою лежит 
Благодарной и вечной наградой.

Здесь вверху даже камни не те, что внизу; 
Благородные, строгие камни,
Образ их, словно лица, с собой унесу 
В белоснежной обертке тумана.

Унесу я с собой облаков белых дым, 
Обнимающих нежно вершину,
И взъерошенный слайд, где мы вместе стоим 
Перед тем, как спуститься к равнинам.

Унесу я с собой холод горных ночей 
И от горного солнца ожоги,
И, конечно, улыбки усталых друзей.
Без которых не будет дороги.


ГОРНЫЙ МИР
Я тебе обещал о горах много песен 
И искал средь вершин я особый мотив... 
Горный мир, говорят, удивительно тесен 
От хороших людей, потому и красив.

В этот мир никогда не придут злые люди:
Их проверит тропа, их проверит подъем,
Здесь своя красота, и особые будни,
И законы свои, по которым живем.

В этот мир никогда не придет равнодушный,
Не способный по камням читать красоту...
В горы ходят затем, чтоб поднять свои души 
Не всегда на большую, но свою высоту.

В этом мире снега и дожди непогоды 
Никогда не собьют пламя наших костров 
И порыва прекрасного ветра свободы,
Без которого трудно в стране рюкзаков.

В этом мире друзья никогда не оставят,
И последний сухарь здесь себе не берут,
Здесь не терпят совсем исключений из правил, 
Потому что порядок диктует маршрут.

В этом мире всегда будет солнце и небо,
И следы на снегу, уходящие вверх,
Уносящие нас в эту вечную небыль,
А остаться внизу — несмываемый грех.

Я тебе обещал о горах много песен,
По исполнил пока что всего лишь одну,
Чтоб могла ты понять, чем наш мир интересен, 
Я тебя обязательно в горы возьму.


Я ДАРЮ ТЕБЕ...
Я дарю тебе весь косогор 
От тюльпанов неистово алый...
И бескрайний этот простор,
Что венчается вновь перевалом.

Я дарю тебе каждый тюльпан, 
Поднимающий к солнцу коронку, 
Жаль, торопится наш караван, 
Красота не выносит гонку.

Я дарю тебе весь косогор 
От тюльпанов неистово белый...
Они смотрят прямо в упор 
И кричат: «В жизни нет предела...»

Я дарю тебе каждый тюльпан,
Сквозь снега пробивавший коронку, 
Жаль, торопится наш караван, 
Красота не выносит гонку.

Я дарю тебе эту тропу,
Что проносится полем тюльпанным. 
Может быть, здесь, в горах, я пойму, 
Что внизу мне казалося тайной.

Я дарю тебе каждый тюльпан, 
Поднимающий к солнцу коронку... 
Жаль, торопится наш караван, 
Красота не выносит гонку.


ПРОЩАЛЬНАЯ
Вот и снова тропа катит вниз,
И рюкзак — уже легкий попутчик, 
И четкальная песня, как приз,
За шатанья по каменным кручам.

И витает над нами печаль:
Этот спуск, словно горная осень, 
Жаль, кончается даль,
А над нею и звездная просинь.

Вновь прощальную песню пою 
Высоте — своей старой подружке, 
За нее я сегодня налью 
У костра всем ребятам по кружке.

Только знаю, что снова весна 
Позовет меня в горы, как прежде, 
А за это давайте до дна 
Еще выпьем, что сбылись надежды.


* * *
Как спится все-таки прекрасно у реки!
Нет, в жизни есть такие островки,
Куда хотел попасть еще бы раз,
Чтобы услышать снова этот вальс,

Точнее, танго утреннее гор,
В котором растворяется простор 
Природы и твоей души,
И сам себе твердишь ты: «Не спеши!

Ну не спеши проснуться в суете,
Дай осмотреться и привыкнуть к красоте, 
Неспешной, строгой красоте камней...» 
Смотрю на них и кажется, умней 

Они меня и всех людей Земли,
Коли века здесь простоять смогли 
И видели и солнце, и дожди,
Но не понять им войн и вражды,

Идей, амбиций, власти и безвластья.
У них свое непознанное счастье,
Свои законы чести, долголетья.
Один любовник вечный — ветер,

Который прогоняет дождь и снег,
Метели, иногда морозы.
И свои песни, словно розы,
Вручает им с порывами весны...
Следы переживаний их видны 

В морщинах скал, в усталости покорной,
В скороговорке речки горной,
Спешащей вниз, чтоб превратиться в снег...
А люди каменный свой век

Прожили менее достойно
И оттого особо больно
Мне сознавать, что так и будет впредь:
На смену камню снова грянет медь...

Век электричества, век атома... а дальше? 
Век бездуховности, век фальши,
Век безрассудства, безродства?
Какие нам еще слова 

Нужны, чтоб поняли народы 
Один простой закон Природы 
И Человека, как дитя ее:
Найти предназначение свое,

Как эти камни, как ручей кричащий,
Как пик вершины, в небеса смотрящий, 
Зовущий к Богу нас куда-то вверх... 
Вот так и должен человек 

Найти себя в круговороте дней 
И не спешить: «Скорей, скорей!»
Не разменяться в буднях суеты,
А стать носителем той вечной красоты, 

Которая доступна мастерам,
Бродящим по своим горам,
Горам природы и своей души 
И понимающим, что в жизни хороши 

Лишь вещи те, в чем растворился сам. 
Наверно, это понимал Адам...
А мы забыли это просто очень...
Об этом думал я сегодня ночью 

Под философское бурчание Коксу
И я не знал, что утром занесу 
Неспешных мыслей утренний родник 
В походный свой лирический дневник.


ГОРНОЕ ТАНГО
Я тебе подарю танго горного утра,
Что звенит на камнях помутневшей Коксу,
В этом танце воды еще нет изумруда,
Но, быть может, я в песне его принесу.

Ах, это утро белое в горах!
Я б за него отдал внизу все ночи...
Прости, любимая, что я опять в стихах 
За восхищеньем ставлю многоточье.

Синева твоих глаз в поволоке сомнений 
Над вершиной висит в пелене облаков.
А хребет будто сел пред Коксу на колени.
И что ей говорит, мне понятно без слов.

Колокольчиков звон, через камни пройдя, 
Мне твердит, что не прав я бываю так часто... 
А от Бога упавшие капли дождя 
Дарят снова надежду на трудное счастье.


* * *
Какая музыка у горного ручья!
Опять умылась здесь строка моя 
И задержалась в белой круговерти,
В которой будто пляшут черти,

Ликуя и пронзительно крича,
А чуть пониже медленно звучат 
С десяток мелких струек-струн,
Их отпустил седой валун 

На волю воздуха набрать,
Чтоб ниже встретиться опять 
В едином вальсе горного паденья...
И нет предела вдохновенью,

С которым вдаль уносит воды 
Сам Бог, раскладывая в ноты 
Концерт оркестра горного ручья...
И эта музыка (как будто бы ничья) 

Пронизывает горную долину 
От стоп хребтов до козырька вершины, 
Соединяя все в один восторг 
Гармонии, достойной вечных строк...


* * *
Ночыо проснулся: капли по тенту 
Хлопают — редкие аплодисменты 
Затихшему черному миру тайги.
Я нахлобучил свои сапоги,

Вышел. Жуткая тайна вокруг,
Хруст под ногами рождает испуг,
Рокот ручья, словно рев самолета... 
Сонета тайги... По особенным нотам 

Звучит она тихо. Небо в веснушках — 
Звездочках. Грустно мигают гнилушки 
Каким-то холодным мертвецким огнем, 
Они пропадают под фонарем,

Мне намекая: вторгаться нельзя!
Лист освещаю: букашка, скользя, 
Свалилась под ноги, чужие в тайге,
Ухнуло что-то невдалеке...

...Боюсь шевельнуться, чтоб не разрушить 
Гармонию звуков, которую слушать 
Возможность имеем мы в жизни не часто 
И разрушенье которой опасно,

Чем, я пока еще точно не знаю...
Я возвращаюсь и засыпаю 
Каким-то особым естественным сном.


* * *
Идем к Аляму, ниточка-тропа 
Виляет в камни, у ручья напившись.
И рвется вертикально. Высота 
В нас снова дышит, дышит, дышит.

Рюкзак уже давно прилип к спине,
Он с ней сроднился и не давит плечи.
И что-то полегчало вдруг во мне,
Усталость замечательно нас лечит.

Все выше, выше... Змейкою Четкал 
Кофейные свои уносит гущи.
На слайды это все «зарисовал»,
Но хочется запомнить еще лучше 

Эти хребты, подмытые водой,
Изрезанные скалами, ручьями.
И снег на них какой-то неземной,
Не тронутый ветрами и дождями.

Зеленый их бархат на плешах боков 
И бороды хвойные снизу...
Нет, горы действительно место богов,
Их создал не ради каприза 

Ваятель, рассыпав так много красот,
В гармонию связанных гордо...
Не бывший в горах никогда не поймет,
Зачем поднимаются в горы.

Еще подъем на сотни метров вверх 
По каменным изрезанным ступеням...
Нет, не привалить здесь — чистейший грех 
В плену божественных тюльпановых мгновений. 

Тюльпан и снег — гармония души.
Огонь мятежный и трезвящий холод.
Не я один ломал карандаши,
Объединяя их, но сами горы 

Их слили вместе этой высотой,
Подставив солнцу, как глаза и губы.
Нет, не хочу я трогать и строкой 
Подарок Бога... Снова ледорубы 

И палки зазвенели по камням.
Еще наверх, еще к Аляму ближе,
Я плечи снова отдаю ремням.
Бегу за группой, к горной снежной крыше.

И снова вверх тропа уходит круто,
Бросая снег к натруженным ногам.
«Остынь!» — кричит как будто он маршруту. 
«Остановись!» — кричит моим стихам.

А мы не слышим и, чеканя след,
Уходим вверх, меняя снег на камни,
Ловя незримый ультрафиолет, —
Сибирякам подарок слишком ранний.

И снова снег, прекрасный чистый снег. 
Казалось бы, его полно в Сибири,
Но, видно, так устроен человек,
Что хочет он познать иные шири.

Иные дали и иной простор,
Иное солнце, чужестранный ветер,
Подняться на вершины белых гор,
Из-за которых вечно солнце светит.

А снег прекрасен, падаю в него 
Я, как мальчишка, пью его губами,
И кажется, не надо ничего,
Ведь есть рюкзак, наполненный стихами, 

Зовущий вдаль неясный чей-то след,
Орлиный крик на синем-синем небе. 
Прекрасна жизнь и в 38 лет,
Когда волнуют и тюльпан, и снеги...

И понимаешь ты с вершины гор,
Что жизнь — мгновенье в этом мире вечном. 
Все суета, когда в душе простор,
А твой рюкзак сжимает жестко плечи.


* * *
Сегодня ночь особо рассмотрел.
Ее пугающий оскал незримых стрел 
Над падью свис коварно, грозно.
Но показалось, кто-то крикнул слезно, 

Зовя на помощь где-то за ручьем,
Куски окрестностей хватаю фонарем... 
Сегодня живность будто вся мертва 
И словно приняла меня трава:

Она мне кажется какой-то сиротливой,
Да и ручей такой неговорливый 
Сегодня, кажется, как все вокруг, уснул. 
И вдруг... впервые я иду к нему, 

Присаживаясь, делаю глотки,
И не стучат в висках уж молотки, 
Которые гремели в прошлый раз:
Покой тайги вселил покой и в нас...


* * *
И вот, спустившись с белых гор, 
Выходим в луговой простор.
Ах, гор мятежные хребты! 
Нельзя без вашей высоты,

Без вашей ясности небесной 
И без вершин, воспетых песней, 
Ах, кедры вечные в тайге!
Не жить без вас моей строке, 

Без брода светлого ручья 
Поэма высохнет моя...
Но боже мой! Какая радость 
В луга ронять свою усталость,

В луга, зеленые безбрежно 
С ромашками по-русски нежно, 
Смотрящими глаза в глаза...
Нет, без равнин никак нельзя! 

Здесь отдыхает ветер горный, 
Здесь копит он порыв задорный, 
Который понесет в тайгу...
Нет, луг пройти я не могу!

Я опускаюсь на колени 
И на лицо ромашек тени 
Зову к себе. И, руки разметав, 
Лежу в перине смятых трав...

И на душе спокойно стало вдруг, 
Какое чудо все же русский луг!


КАМЧАТСКАЯ
Вот и кончился срок, и рюкзак опустел,
И тропа с перевала спустилась,
Неужели домой в суету наших дел,
Неужели Камчатка закрылась?

Ах, Камчатка моя, комариный заслон, 
Нерестилищ извечное чудо,
Крик природы твоей, что в вулканах рожден, 
Никогда я уже не забуду.

Не забуду я ветер, что рвал паруса 
Над Горелым у нашей палатки,
И девчонок охрипших чуть-чуть голоса 
Под чаек наш костровый несладкий.

Не забуду я снежников белый накат,
По которым мы мчались, как в детстве,
И вечернюю песню, что пел перекат 
Берегам своим, точно невесте.

Не забуду икры апельсиновый цвет 
И когда ее больше, чем хлеба,
Незабудок тех гордых и нежных букет,
Что срывал для тебя прямо с неба.

Не забуду прибой океанской волны 
И рыбацкие строгие лица...
И пускай нас кусают опять комары,
Только это пусть все повторится.


КОКСУ
По ущелью средь камней 
В дни и солнца, и дождей 
Я бреду изрезанной тропой.
А внизу кричит река,

Словно звонкая строка,
И зовет, и манит за собой.
Воды синие Коксу 
Я глотаю, как росу,

И иду на встречу с Бручмулой. 
Синие глаза Коксу 
Я с собою унесу,
И они останутся со мной.

Завороженно смотрю 
В круговерть опять твою,
И мне хочется нырнуть туда...
Но какой-то высший бог

Шепчет мне: «Ты что, сынок? 
Разобьет тебя в момент вода!..» 
Спрятав каменный оскал,
Убежала ты от скал

И при этом став еще синей...
А впадая в Бручмулу,
Крик твой сразу утонул 
И остался в памяти моей.


ЧОЛПОН-АТА
Уносит вдаль волна мои следы,
Что на песке оставил утром рано,
Я не могу без этой красоты,
Без иссык-кульского предгорного тумана.

На две недели отпустила суета,
На две недели позабыты все тревоги, 
Нас обнимала всех Чолпон-Ата, 
Чолпон-Ата — пристанище для бога.

Я ветер с озера вдыхаю в паруса 
И с аквалангом падаю в глубины,
Но Иссык-Куля синие глаза 
Я вряд ли понял и наполовину.

Я обгорел и видел неба гнев 
И белый град, срывающий все листья.
И понял я: куда б ни улетел,
Мне этот берег будет долго сниться.

Хочу я скрыть от расставанья грусть:
Да, все кончается, и крутится планета,
Но верю я: сюда еще вернусь,
Ведь с сыном бросили мы в озеро монету.


* * *
«Как хорошо!» — поет у ног порог,
И я опять в плену желанных строк... 
Притягивает как водоворот!
Какая музыка таежных чистых нот! 

Какая мощь по камням пронеслась 
И закружила волн мятежных вязь 
В неповторимый танец без конца. 
Водоворот как кудри, а лица 

Реки не уловить и не запомнить:
Она то хмурит брови-волны,
То ноздри-волны надувает вверх,
То губы морщит, вызывая смех,

То иронично расплывается в улыбке,
То пену гнева будто по ошибке 
Бросает, словно слюни, к берегам: 
Катупь! Катунь! — не передать словам 
Т
вое лицо, твой прав, твою гордыню... 
...А все сегодня начиналось с ливня...


ТАЕЖНАЯ
Я брожу , по тайге, никуда не спеша,
Позабыв городские заботы.
Надо мной вековые кедры шумят,
Напевая неясное что-то.

Эх, тайга, эх, тайга! Ты зовешь в никуда 
Через брод, бурелом и валежник...
Может, встанут когда-нибудь здесь города, 
В этой пади пока безмятежной.

Здесь в тайге понимаешь, как много не так 
В нашей жизни бывает, ребята...
И пускай ты бредешь с рюкзаком натощак,
Но душа бесконечно богата.

С нами компас и мокрая карта в пути,
И костер, согревающий вечер,
А с огнем и по жизни легче идти,
Когда рядом товарищей плечи.

А когда мы вернемся в привычный уют 
Городского тепла и комфорта,
Пусть таежные ветры нас вновь позовут 
Беспокойным мятежным аккордом.


ПРОЩАНИЕ С ВЫСОТОЙ
Вот и все. Мы спускаемся с гор 
В круг привычный мирской суеты,
Я па скалах читаю укор Высоты, высоты.
Вот и все. Мы спускаемся вниз,

И тропа каменисто-крута.
Но я слышу, как шепчет: "Вернись!.." 
Высота, высота.
Вот и все. Все имеет конец.

Но прошу: не сжигайте мосты... 
Слишком много разбилось сердец 
С высоты, с высоты.
Вот и все. Я здоров, хорошо.

Только завтра я снова пойду...
Я пока что свою не нашел 
Высоту, высоту.
Вот и все. Строчки разом замрут, 

Завтра рифмы найду я не те...
И другие, уверен, споют 
Высоте, высоте.


ЛЕТО ЖИЗНИ
Это действительно прекрасное время. Время цветения, время «слепых» дождей, время сенокоса.
Время исполнения желаний и крушений надежд.
Время взлетов и падений, время грехов и покаяний.
Это лето нашей единственной жизни...


ЛЕТО ЖИЗНИ
В это время я все ощущаю иначе:
И весенний раскат, и дожди сентября, 
И успехи мои, и мои неудачи 
Одинаково жарко сегодня горят.

Лето жизни, лето жизни подкатило, 
Разметалось, как ромашек белых луг.. 
Не хочу, чтоб быстро уходило 
Это время моих зрелых мук.

В это время себя я почти понимаю 
И совсем по-другому видел тебя.
Это время давно не зовут уже маем,
Но еще далеко до седин декабря.

Это время цветет и вовсю плодоносит. 
И вина не его, если что-то горчит...
Оно так незаметно срывается в осень, 
Ну и пусть. А пока еще солнце палит.


КАЗАЛОСЬ МНЕ...
Казалось мне, что лето позади 
И что весенний гром не повторится, 
Что впереди осенние дожди 
И желтые багряные страницы. 

Казалось мне, что позабыт рассвет, 
Нам подаривший поцелуй когда-то... 
И что затерт велосипедный след,
Которым мчались к летнему закату.

Но память удивительно добра,
Она мне возвращает все обратно, 
Все, чем я жил и что любил вчера, 
Уже не скроют теневые пятна.

Казалось мне: в зените Солнца круг 
Уже стоял, а дальше будет падать, 
Но как-то понимаешь просто вдруг, 
Что осень торопить совсем не надо. 

Я этому открытью страшно рад. 
Обманчивы природы акварели,
И если кружит новый листопад,
То заблестят и лужицы апреля.

А память удивительно добра,
Она мне возвращает все обратно. 
Все, чем я жил и что любил вчера, 
Уже не скроют теневые пятна.


* * *
Боже мой! Какой вечер упал!
И заката малиновый блик 
Тронул летнего леса неистовый бал.
И во мне растворился, как крик.

Крик природы, бушующей где-то вдали, 
Первозданной, нетронутой всуе... 
Будто опытный Рерих и юный Дали 
Моей кистью небо рисуют...

Удивительный вечер — наш мини-роман 
Со стихами зеленого лета...
Ночь остынет, развеется гулкий туман, 
И тогда... нарисую рассветы.


МОИ ГРЕХИ
Порой мне кажется, что погряз в грехах,
Что я в долгу у Бога и у черта 
И не покаяться, наверное, в стихах,
И даже в песнях, разучив аккорды.

П р и п е в:
Мои грехи, они всегда со мной,
Я в них сгораю, как солдат бумажный,
А завтра, завтра будет грех совсем иной, 
А может быть, и тот, который дважды.

Я столько раз твердил себе: «Нельзя!
Нельзя вот так, нельзя и то, и это...»
И все-таки я с дерзостью ферзя 
Переступал барьеры и запреты.

Я столько раз просил себя: «Успей 
Сказать свое, а главное, до срока...»
Не успеваю в суматохе дней 
И только множу новые пороки.

П р и п е в.

То сделал зря, а это не успел...
И так всегда, а где конец, не знаю.
И где растет тот самый чистотел,
Что, говорят, и души очищает.

А может, просто Бог мудрее нас,
Ему видней, что надо, что не надо,
А я живу на свете только раз 
И каждый грех встречаю, как награду.

П р и п е в.


* * *
Как хочется вернуться в дом, 
Продутый разными ветрами,
И вновь перелистать альбом 
С давно забытыми стихами.

И снова отыскать свои,
Никем не тронутые строки, 
Забыв вчерашние бои...
Но я пока на полдороге.

Как страшно двери открывать:
А вдруг стихов не обнаружу 
Иль не смогу их дописать...
А может быть, и я не нужен?

Как хочется вернуться в дом, 
Присесть, устало улыбнуться 
Над грязным, мокрым рюкзаком... 
Как хочется... не обмануться.


БАБЬЕ ЛЕТО
Бог дожди оставил на потом 
И решил, что грешная планета 
Обвенчает снова с сентябрем 
Бабье лето, бабье лето.

Мудрый лес, все зная наперед, 
Оборвал златые эполеты...
Может быть, их снова подберет 
Бабье лето, бабье лето.

Ну а ветер — этот старый плут —
Все гарцует козырным валетом:
Он уверен, его где-то ждут 
В бабье лето, в бабье лето.

Мне опять послышался вопрос,
И опять не нахожу ответа,
Почему так грустно средь берез 
В бабье лето, в бабье лето.

Только дождик все же застучал, 
Словно строчки грустного сонета, 
Но я верю: он не разорвал 
Бабье лето, бабье лето.


* * *
Как хочется порою в поезд сесть 
И укатить куда-то на край света,
И мысли свои вслух в пути прочесть,
Как строчки из дорожного сонета.

В них ком противоречий, как всегда,
И сгустки неочищенного смысла...
В них вечная полярность Нет и Да 
Качается на крыльях коромысла.

В них перепутан бесконечный ряд,
В котором все смешалось: Ложь и Правда,
Зима и Лето, Гром и Листопад...
В них вечный бой двух слов: «хочу!» и «надо!»

В них порох неосознанных надежд,
Обрывки раздирающих сомнений,
Кричащих обнаженно, без одежд,
В них вечность спорит с крохотным мгновеньем.

Как хочется порою в поезд сесть 
И укатить куда-то на край света,
И мысли свои вслух в пути прочесть,
Как строчки из дорожного сонета.


* * *
Все мои песни, рифмы... все не то,
В них не хватает чуточки не до, 
Не-до-сказал каких-то нежных слов, 
Не-до-услышал чей-то жуткий зов, 

Не-до-летел до берега чуть-чуть, 
Не-до-развеял пенистую муть, 
Не-до-увидел грусть в твоих глазах, 
Не-до-решил, что будет все не так, 

Не-до-читал, не-до-бежал, не-до-любил... 
He-до, не-до... осталось мало сил. 
Не-до-тянул, не-до-терпел, не-до, не-до... 
Полжизни за окном — и все не то...


В ЗЕНИТЕ ЛЕТА
Как хорошо опять в зените лета
Быть пленником прекрасных глаз твоих...
И убегать на краешек планеты,
Где слово каждое готово прыгнуть в стих.

Как хорошо опять в зените лета 
Слабеть под ветром сладких губ твоих... 
И падать в омут грешного сонета, 
Понятного лишь только для двоих.

Как хорошо опять в зените лета 
Сгорать в огне мятежных рук твоих,
Не слыша шепот трезвого рассвета..,
Ах, как прекрасен этот летний миг!


ГОРЯТ РЯБИНЫ
Мы не всегда замечаем неброскую красоту, усталость близких, собственную неправоту.
Мы так часто опаздываем со словами протеста и поддержки, развенчания и благодарности.
Как важно в жизни все делать вовремя, но кто знает, когда?


ГОРЯТ РЯБИНЫ
Облетела листва в ожидании снега, 
Только пламя рябин полыхает в саду, 
Словно флаг уходящего летнего века,
Под которым по жизни сегодня иду.

Горят рябины за окном, горят рябины, 
Немые гроздья их неистово кричат 
О том, что в жизни не бывает середины 
Ни в сорок лет, ни даже в пятьдесят.

Говорят, что рябины горят к холодам, 
Хотя осень всегда согревают...
Так и в памяти нашей рябиновый шрам 
Через снег прошлых лет проступает.

Горят рябины за окном, горят рябины, 
Немые гроздья их неистово кричат 
О том, что в жизни не бывает середины 
Ни в сорок лет, ни даже в пятьдесят.

Не собьют это пламя ветра, и мороз 
Только сделает ягоды тверже,
И лишь время ответит на главный вопрос: 
Опадут ли рябиновы гроздья?

Горят рябины за окном, горят рябины, 
Немые гроздья их отчаянно кричат 
О том, что в жизни не бывает середины 
Ни в сорок лет, ни даже в пятьдесят,


ПРОСТИ, ОТЕЦ
Прости, Отец, что твой задорный стих 
Умолк внезапно посреди куплета,
Прости, что от меня вдали затих 
В холодное, хотя и бабье лето.

Прости, Отец! Прости, что не успел 
Последние слова в последний раз услышать, 
Прости, что прежде в суматохе дел
Встречались редко под домашней крышей.

Прости, Отец! Прости, что я не смог 
Освободить от щупальцев болезни,
Прости судьбу за отведенный срок,
Ну, а с судьбой и спорить бесполезно.

Прости, Отец, что первоклассник-внук 
(С твоей фамилией!) с тобой не выпьет водки... 
Прости беззвучный поминальный перестук:
Любил ты чокаться, как твой любимый Теркин.

Прости, Отец, что редко я писал,
А по-мужски и обнимал не чаще,
Прости, что поздно это все сказал,
Прости, что не просил прощенья раньше.

Прости, Отец! Прости нас разом всех,
Всех, кто пришел с тобою попрощаться, 
Прости, что живы. Это общий грех,
Но ведь кому-то надо оставаться.

Прости, Отец! И спи спокойно там,
Где суета несовместима с духом...
Прости, Отец! Мы выпьем по сто грамм,
А для тебя земля пусть будет пухом.


* * *
Вот и снова сентябрь на грешную землю упал,
Первый раз листопад за окном без тебя золотится, 
Первый раз пропускаешь ты бабий сентябрьский бал, 
Первый раз пропускаешь, но это теперь повторится.

Первый раз пропускаешь ты грусть своих слов,
Что ронял на листки в сентябре неизбежно,
И впервые не тронешь огнем опаленный покров 
Своей рифмой, зовущей куда-то мятежно.

Первый раз не увидишь горящих рябин,
Первый раз без тебя их осенние ливни умоют...
Бабье лето всегда ты особенно как-то любил,
Может быть, потому в сентябре мы простились с тобою.

Ты ушел год назад, будто разом устал,
И застыл календарь на числе 68...
Кто-то там наверху все не так посчитал,
Осень года приняв за последнюю осень.

Кто-то глупо решил за тебя этот спор 
И в фатальность возвел твою слабость земную...
И задул разведенный тобою костер,
И обрушил небесную даль голубую.

Снова осень, Отец, золотая пора,
Снова солнце сквозь ливни смеется над нами...
Наша память всегда справедливо добра:
Ни в кого не бросает она свои камни.

Мы опять собрались, чтобы вспомнить тебя,
Твой задиристый дух, оптимизм, анекдоты...
За столом о тебе все так мило галдят,
Но над всеми потери печальная нота.

Как тебя не хватает мне в жизни, Отец,
Твоей вечной поддержки и доброго слова,
Твоих с детства знакомых: «Вот так, молодец!..»
Как хотел бы услышать я все это снова.

Как хотел бы обнять по-мужски я тебя 
И прижаться щекой к твоей жесткой щетине...
Год прошел. Собралась на поминки родня,
И друзья. И опять стол накрыли мы длинный...

И опять только место пустует одно 
И не тронута рюмка, налитая первой,
Год прошел, а не верится мне все равно,
Что уже не услышишь осеннего ветра.

Что ты будешь смотреть лишь с гранита на нас 
И березкам шептать по-есенински что-то...
Но я знаю, ты слышишь сентябрьский вальс,
И перо потянулось, как прежде, к блокноту.

Да природа опять пробежала свой круг...
Спи, Отец, в золотистую осень.
Есть ведь сын у тебя, есть и маленький внук 
Значит, будут и новые весны!

20 сентября 1993


В ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ
День рожденья твой снова настал.
Он был ленинским трауром вечно отмечен... 
Лист бумаги и тихий коньячный бокал,
Я с тобой провожу этот вечер.

Вот и фото твое у меня под стеклом,
Где ты держишь стакан незатейливо просто 
И с шампуром в руке гонишь радостный ком 
Компанейского легкого летнего тоста...

Жаль, не слышно мне слов, да и подписи нет. 
Где, когда это было уже не узнаю...
...От пенька белый шлейф из помятых газет 
Убегает в траву... Я почти понимаю,

Что ты хочешь сказать, поднимая стакан: 
«Мужики! Ну, поехали сквозь непогоды.
К черту всю суету и рабочий туман,
Ведь уходят в песок наши лучшие годы!..»

С днем рожденья, Отец, с твоей новой зимой, 
Как бы выпить хотел я сейчас с тобой водки 
Под сальцо, как любил ты, и груздик лесной, 
Под глазунью (всегда из большой сковородки),

Да и повод какой! — ровно 70 лет...
Не дожил до нулей, не сберег свою душу.
Но спасибо, Отец, за оставленный след 
И за строчки твои, пробивавшие стужу.

И прости, что тебя не смогу я обнять,
Лишь строкою дотронусь негромкой...
Твоих лет уж не скрыть и уже не отнять,
Я бы тоже хотел свою кромку

Ощутить, улыбаясь еще на бегу 
И рифмуя душевные всплески,
И следы оставляя на белом снегу 
На пути к недописанной песне.

И опять за тебя поднимаю бокал,
И прости, что опять это делаю поздно.
Я когда-нибудь тоже приду на причал,
Где ночуют январские звезды.

21 января 1994


Памяти Анатолия Боярского
Он уже не пойдет по тропе с рюкзаком,
Для других вырубая ступени,
Он считал, впереди самый главный подъем, 
И что столько прекрасных мгновений

Ждут его и друзей где-то там наверху,
Там, где небо встречает вершины.
Он и жизнь-то прожил, будто всю на бегу,
И не зная ни в чем середины.

Он уже не споет, как один лишь умел:
То звеня как набат, то лирично устало, 
Раздвигая простор, презирая предел 
И мечтая всегда о других перевалах.

Он не скажет уже изумительный тост,
Где всегда вперемешку и мудрость, и юмор, 
Где так ярко сверкал, потому что был прост, 
И так просто внезапно безвременно умер,

Не допел, не дошел он до новых вершин, 
Хотя столько успел он на жизненном поле... 
Бабье лето несет ему грозди рябин.
Только их не увидит уже Анатолий.

Спи, дружище, так глупо решила судьба 
Даже смерть догоняет в движенье порою, 
Будешь жив ты, покуда виляет тропа 
И есть горное небо над головою. 

22 сентября 1994


Я ОПЯТЬ ОПОЗДАЛ...
Маме
Все. Затихла ее беспокойная речь,
Взгляд, уставший от боли, застыл неподвижно, 
Опустила болезнь свой карающий меч,
Ровно столько ей, видно, отмерил Всевышний.

Я опять опоздал, как когда-то к отцу,
Со словами, сидящими вечно под кожей,
Почему-то их копим всегда мы к концу,
Почему-то сказать их чуть раньше не можем.

Первый звук из нее я когда-то издал,
Первым словом позвал, как и все в мире этом, 
Поцелуи, шлепки в первый паз от нее получал,
И пятерки-то первые с маминой метой.

Это ей вышивал неумело я первый цветок,
А живые дарил, к сожаленью, не часто,
К ней незримо я нес и букеты тревог,
Не всегда понимая, что это напрасно.

Не всегда понимая причины морщин 
На усталом лице и негладких ладонях,
Все измеривших в жизни на свой материнский аршин 
От рожденья детей до последних больничных агоний.

Понимаю, что я как всегда опоздал 
И пуховый платок ей накинул в больнице на плечи.
Я как будто «Прости...» еще раз ей неслышно сказал. 
Она все поняла. Только все же погашены свечи.

Торопилась к отцу. Он, наверное, ждал.
Как-никак сорок лет были прожиты вместе,
Бог их снова собрал на единый небесный причал 
И ее положил на когда-то загаданном месте.

* * *
Да, суета не признает цветов,
Она меняет их костлявой кистью,
Она играет с нами, как лото,
То в почки вербы, то в багрянцы-листья,

Она не верит в вечность разноцветья, 
Она роняет в ночь любой рассвет,
Она уверена, что ветер лихолетья 
Не сможет перепрыгнуть тот запрет,

Который отделяет мирозданье 
В минуты страшной жуткой темноты 
От нового желанного свиданья 
С прекрасным у светлеющей черты.

Она не верит, что пройдет гроза,
Что голубеть, как прежде, будет небо 
И через вьюги милые глаза 
Опять нас позовут в святую небыль,

Велик соблазн поддаться суете 
И подчиниться мрачному закону:
Что если оказался в темноте,
То никогда не быть тебе бутоном,

Несущим снова цвет куда-то вверх, 
Который лепестки еще расправит...
Да, очень жаль, но это общий грех,
Что суета нас по ячейкам ставит.

Не озлобись, не почерней в беде,
В слезах, сомненьях, муках и потерях, 
Ты ведь замешана на свете и добре 
И на Любви, и на Надежде с Верой.

Не потеряй лучистый свет в глазах 
И пронеси, прошу я, через осень,
Через разлад, секундный жуткий страх. 
Уверенность, что зимы сменят весны.


ГРЕХ СОМНЕНИЙ
А. Сахарову
Он стоял на трибуне, как на ветру 
(Воротник даже взбился нелепо).
Его мысли не всем до сих пор по нутру,
Потому и хлопки. И свирепо

Повисает над залом окрик и вой,
От которого больно и стыдно...
Академик не смятый, хотя и седой,
И познавший иные обиды,

Снова встал к микрофону, как в церкви звонарь,
Чтобы высечь набатное: «Люди!
Сомневаться не грех. И сегодня, как встарь,
Без сомнений движенья не будет!»

Сомневаться — не значит быть против реки,
Щепкой плыть по течению страшно...
Жаль, что в жизни мы часто лишь как поплавки:
В момент клева трепещем отважно,

Посылая сигналы по леске наверх,
Не услышат? — Мы чистые вроде.
Просто быть поплавком нынче, видимо, грех,
Но, увы, «поплавки» еще в моде.

Сомневаться не грех. Но откуда тогда 
Этот шквал недоверия, негодованья?
Человек за сомнения столько страдал,
Но зачем же такое еще наказанье?

Но зачем этот общий афганский психоз? 
Инвалиды-«афганцы», имейте же жалость,
Не тому вы устроили строгий свой спрос:
Если б понят он был, вас здоровых бы больше осталось.

Да, единство оваций привычнее нам,
Чем сомнения голос и крики протеста...
И порой проще вытянуть руки по швам,
Чем — как вызов — оставить привычное кресло.

Он стоит на ветру. Угловатый, седой,
Подбирая слова, от волненья сбиваясь...
Так давайте не будем качать головой 
В ожидании слова известного: «Каюсь...»

В чем его укорить? В том, что он не молчал? 
Что, изранясь, не сгорбился в муках сомнений? 
Кто дал право впустить в этот гербовый зал 
Легковесный монтаж депутатских презрений?

Сомневаться не грех, грех молчать и кивать 
Вдохновенно, бездумно, порой не по теме...
Не спеши, депутат, на трибуне кричать,
Все ли поняли мы, что сказал академик?

1989 г.


Памяти А. Сахарова
В горле ком, и снимаются пальцы протестом:
Неужели ушел, неужели умолк и угас?
Неужели оставил кому-то свое беспокойное место?..
Только вряд ли способен занять его кто-то из нас.

Неужели не сможет он больше походкой тяжелой
Вновь к трибуне народной нести свой гражданский вопрос?!
Нам простив незаслуженно горькую личную долю,
Он к России любовь бескорыстную в вечность унес.

Он был нашей броней, термоядерный щит поднимая,
И когда, как в пустыне, всю нацию к совести звал...
Он ушел, но его голубиная стая
Слово правды несет через будней незримый оскал.

Его голос набатный сегодня подхвачен в отчизне,
Он пробил недоверия панцирь, заслон клеветы.
Жаль, что это ценой неоплатной — единственной жизни, 
Жаль, что снова прозрели мы только у крайней черты.

Он ушел, но остался — как совесть народа,
Его нравственность, боль, его завтрашний час...
Человек несгибаемой редкой породы...
Ты прости, академик, пожалуйста, нас.


ВЕСЕННИЕ РОМАШКИ
Снова Ельцин. И снова слова 
Очень жесткие и сказаны прямо...
И опять на Манежной Москва.
И опять шлем в Москву телеграммы.

Снова Ельцин у всех на устах.
Снова очередь у микрофона.
Тех, кто хочет опять впопыхах 
Стать броней президентского трона.

Снова лес осуждающих рук, 
Обращения партхозактивов...
Как знаком нам весь этот круг 
Голосов с театральным надрывом!

Снова «Ельцин повинен в грехах», 
Снова «Стиль его неподходящий»... 
Но за всем этим видится страх,
Страх системы, фатально смердящей.

Страх системы, в которой опять 
Правит принцип, а вовсе не разум,
И которой дано отвергать 
Все иное напрочь и сразу.

И в которой Горячевых хор 
Выдается за хор народный,
Его песни, как приговор,
И, увы, до сих пор еще модны.

В них пугающий стадности крик 
И огульность оценок рьяных.
Видно, думают, что мужик 
На Руси по-прежнему пьяный.

И он спьяну не разберет,
Что Союзный вопрос Референдума 
Белой ниткой единство шьет,
И зачем? — никому не ведомо.

И зачем шельмований грязь 
В демократов летит «раскольных», 
Будто каждый удельный князь 
И забыл о Руси хлебосольной.

Это рвется с газетных полос 
И с экрана вполне официально... 
Кто дал право гражданский вопрос 
Извратить и запутать нахально?

Мы за прочный надежный Союз 
Суверенных свободных республик, 
Но без центром затянутых уз,
Где любая прошита, как бублик.

Не хочу я решать за грузин,
За литовцев, армян, эстонцев:
Я уверен, что нету причин 
Не вернуться под общее Солнце.

Я не трону один бюллетень:
Не о том в нем меня спросили, 
Гладко тень наведя на плетень...
Я скажу на вопрос России.

Да! Нам нужен свой президент,
С всенародным честным мандатом, 
Как гарант суверенных стен, 
Штукатурить которые надо.


ШАЖКИ ГЛАСНОСТИ
Часть I
Предо мною газета, слова в очень строгих рядах,
Где за каждым из них что-то важное сжато незримо.
Я читаю и думаю: снова мы же в дураках,
А казалось, что правда от времени неотделима.

А казалось, что каждый рискованный шаг,
Каждый новый маневр будет взвешен на чаше единой. 
Почему же дрожит нашей гласности поднятый стяг?
А казалось, что правда от времени неотделима.

А казалось: любой, хоть шахтер, хоть министр,
Может честно сказать все. что вздыбило сердце... 
Почему так дрожит «Правды» сложенный лист? 
Почему не сказать, что сказал в ЦК Ельцин?

Может, кто-то решил (и, наверное, зря),
Что в низах не поймут магистраль перестройки,
Что не надо шуметь в юбилей Октября...
«Голоса» нам за гласность поставили двойку.

Я не знаю, как было: кто там прав, а кто нет,
Кто-то дров наломал — это, видно, точно,
Но в кармане лежит мой партийный билет.
Он судить мне людей не позволит заочно.

Я читаю, абзацы жестоко мне в душу летят,
Вроде правильно все, только эхо внутри не клокочет. 
Гложет мысль: это было полвека назад,
Когда кто-то ушел, бессловесно, разбуженный ночью.

Память — сильная вещь, но я думать хочу,
Понимая процесс обновленья необратимым,
Чтоб вверху и внизу жили по Ильичу,
Чтобы слово и дело были неотделимы.

Пусть ошибся учитель, шахтер, хлебороб,
Или даже товарищ, сидящий в ЦК-кабииете..,
Почему же по коже бежит неприятный озноб 
От московских речей, помещенных в газете?

Почему мы опять, как пловцы, по свистку 
Гоним дальше волну через вопли и брызги? 
Все опять на конях, рубим все на скаку...
Где же были вчера наши дружные визги?

Не дано мне судить, как там было в верхах, 
Кто там что перегнул, кто расслабился рано. 
Знать я правду хочу, чтоб не быть в дураках, 
А пока я себя ощущаю бараном.

Часть II
Снова «Правда» и Ельцин опять между строк,
И контекст осужденья прозрачно запутан... 
Неужели вверху так никто и не смог 
Удержаться от глупости в эти минуты.

Снова ряд из фамилий с оттенком труда: 
Расточник, бригадир слесарей и ткачиха. 
Пролетарскою ратью идет на врага:
Дескать, кто-то опять распоясался лихо.

Дескать, снова, нарушив шеренгу в пути, 
Утвержденную песню исполнив особо,
Снова тот же решил своим шагом идти,
Плюрализм утверждая ненашинской пробы.

Он опять где-то что-то кому-то сказал...
Нет, в газеты, конечно, его не пустили...
— Мы просили бы Пленум, просили б весь зал, 
Чтобы снова его, обсудив, заклеймили.

— Он имеет какое-то мненье свое...
— Нестандартный подход у него к перестрою!
— Это так неэтично! Мы так не всплывем!
— Он забыл про Устав, став зампреда Госстроя!

— Мы, рабочая рать, кровь и гордость страны!
Мы привыкли батрачить, не зная сомнений...
— И мы знаем, такие в ЦК не нужны:
Не понятен нам смысл их намерений!..

— Мы должны быть единой Кремлевской стеной... 
Позабыв, что ее кирпичи образуют.
Что цементный раствор жиже стал, и порой 
Обожженный кирпич шлют на стройку другую.

Может быть, я не точен, не тот монолог 
Разразился на Пленуме в зале аграрном. 
Может быть. Я точнее представить не мог:
В прессе нет ничего. И как жаль, что ударно

Мы создали комиссию сразу же, влет. 
Поручили к июню закончить все дело...
Зря листает с надеждой газеты народ:
Поле гласности нашей еще не созрело!

Я опять в дураках. И я не один.
Как же нам разобраться во всей суматохе... 
Как взорвать в вашей прессе каскады плотин, 
А пока получаем мы правду по крохам.

Кто-то держит в руках нашей гласности плеть 
И с восторгом умело ковбойски стегая, 
Разрешает кому-то сказать и пропеть, 
Громкость в нужных местах рычагом вырубая.

Я не знаю опять, что там было в верхах.
Кто там выступил где, напустил кто тумана... 
Знать я правду хочу, чтоб не быть в дураках, 
А пока вновь себя ощущаю бараном.

Часть III
Стенограмма в руках, лист «Известий ЦК».
Долгожданно срывает завесы...
И с октябрьским гулом издалека 
Идет правда ко мне. С интересом

Я глотаю строку за строкою спеша,
Я волнуюсь не меньше, чем Ельцин, 
Почему-то трясет, даже пальцы дрожат,
В ожидании замерло сердце.

Я глазами ищу ту крамольную нить,
О которой писали так много,
По которой смогли его все осудить 
Так легко, солидарно, жестоко...

Я глазами бегу, подгоняя себя:
Вот сейчас, вот за этим абзацем 
Будет что-то смертельное для Октября...
Я по строчкам царапаю пальцем...

Я хочу отыскать тот незрелый побег, 
Напугавший когда-то весь Пленум...
...Лист растаял, как первый ноябрьский снег, 
Снег сомнений и снег перемены.

Все. Один лишь листок. Я прочел до конца,
Не найдя никакой крамолы.
Почему же так сразу потоком свинца 
Тишину в зале вдруг распороло?

Почему побежали к трибуне все с мест 
И, с порывом пуляя словами,
Ставят дружно на речи коротенький крест, 
Засыпая ее валунами...

Чтоб не вздумал торчать боли яростный крик, 
Или отблеск ненужных сомнений...
Как всем хочется вырвать строптивый язык 
Непонятных иных настроений!

Вереница речей. Как колечко к кольцу,
Образуя единства цепочку...
Каждый новый оратор — удар по лицу,
Каждый новый не ставит точку.

Каждый новый: ученый, рабочий, министр 
Сыплет свежие комья на рану:
— Как не зрело, не вовремя... ты ж коммунист!
— Выдвигали, да, видимо, рано!..

— Как ты смел усомниться в движеньи вперед?
— Ну какое средь нас славословье?
— Мы едины как прежде! За нами народ,
Все прослойки, все классы, сословья!..

— Мы сплошной монолит, тверже нет ничего...
— Мы на все сокрушающем марше!..
— Ты в Москве наворочал так много всего,
Мы не знаем, что было бы дальше!

— Что такое «волна» в настроенье людей?
— Наш настрой нарастает линейно!.. 
Сколько брошено круглых, похожих камней 
Конъюнктурно, расчетно, прицельно...

...Утомил камнепад. Я отбросил журнал — 
Небывалое горькое чувство:
Вроде прения все до конца прочитал,
Но внутри удивительно пусто.

Где ошибка зарыта? Скажите мне где?
Или что-то опять замолчали?
Но ведь, если сказать ...на духу... как себе. 
Всходы первые в землю втоптали.

А нужно ли единство без права сказать 
О сомнениях честно и прямо?
И зачем было нужно так долго скрывать 
То, что вскрыла теперь стенограмма?

Неужели не можем без ярлыков. 
По-партийному просто, открыто...
Без келейных ущипов и тумаков,
Без деленья на целых и битых?

Я не в курсе опять, что случилось в верхах, 
Сократили вдруг что или все там по плану... 
Знать я правду хочу, чтоб не быть в дураках, 
А пока вновь себя ощущаю бараном.


ЯНВАРСКИЕ ГВОЗДИКИ
Снова кровь и смерть стучится в двери,
Снова выстрелы и гусеничный лязг 
Слышу я с экрана... и не верю:
Неужели и на этот раз.

Мы как воронье взъяренной стаей 
Гоним крыльями на площадь стон и смрад, 
И опять мальчишек подставляем,
Не успевших вырасти в Солдат.

Снова кровь солдата и старухи... 
Президент, в который раз? Ответь!
Или скажут нам опять, что это слухи 
И что не было приказа умереть?

И что появление десанта —
Это лишь соседский мирный знак,
И что виноваты демонстранты,
Лозунги кричащие не. так...

А потом найдут, кто двигал стрелки, 
Незаметный (может, без погон)...
Только вот цена у этой сделки — 
Холмиков с десяток под уклон.

Может, хватит нам уроков Праги, 
Сумгаита, Грузии, Баку?
Для чего же росчерком отваги 
Красный след пылает на снегу?

И опять среди начала года 
Траурною россыпью гвоздик,
Болью суверенного народа 
Раздается чей-то детский крик.

Неужели мы настолько глупы,
Чтобы штык держать за аргумент, 
Неужели только через трупы 
Прозревать способны мы в момент?

Как сценарий наш многосериен!
Сколько в нем повторов роковых,
Разве миссия великая России 
Только в том, чтоб раздавать под дых?

Образумьтесь, режиссер, побойтесь Бога! 
Не пускайте смерти на экран 
Или уступите роль пророка,
Ведь в истории не ходят на таран.

Годы зарубцуют след «отваги»,
Но забыть сумеет ли едва 
Траурные спущенные флаги 
Маленькая гордая Литва.

Январь, 1990


ВЗГЛЯД НА «ВЗГЛЯД»
Сошлись у елки оба года враз 
И, не бросая в воздух пышных фраз,
Год молодой сказал старшому брату:
— Тебя считали все за демократа,

Тебе прощали дефицит харчей 
За вольный строй предвыборных речей;
Разлад хозяйства и республик споры 
За откровенные прямые разговоры,

За плюрализм, многообразье партий,
Но проясни, с какой вдруг стати 
Закрыл ты напоследок теле-«Взгляд»,
Ведь каждый там народный депутат?

А коль народные и те уже под прессом,
То что же будет завтра с общей прессой?
— Как молод ты в оценках, друг мой милый.
В твоих вопросах чувствую я силы,—

Ответил старый и усы расправил:
— В политике игра идет без правил!
И будь ты хоть раз 300 депутат,
Программу утверждает аппарат!

— Но, извини, старик, у нас свобода слова!
— Звучит наивно и, увы, не ново...
— Но в Конституции я верю торжество!..
— Давай-ка встретимся с тобой под Рождество,

Повластвуй ты с недельку, осмотрись,
Ох, непростая штука эта «жисть».
Попробуй что-то с ходу поменять...
...И вот у елки диалог опять:

— Ну, что ты скажешь, юный демократ? 
Вернул ты на экраны теле-«Взгляд»?
И в целом па год понял перспективы?
— Опять зарезали и... прежние мотивы,

Что, дескать, съезда смещены оценки...
И снова кто-то подогнул коленки.
Но ведь ребята же имеют право!..
— Их право перешло к программе «Браво»,

А «Взгляд» пойдет, когда им разрешат...
— Но разве это будет прежний «Взгляд»? — 
В досаде буркнул новый год.
— А это уже зритель разберет...—

Ответил старый, хитро подмигнул,
На лыжи встал и в далях утонул.
Мораль у елки такова:
Качать героя лучше, чем права...

А если — в лоб,
То пусть запомнит «Взгляд»:
Лишь «кажет» кинескоп,
Снимает — аппарат.

Январь, 1991


АГОНИЯ
Снова стыдно на экран смотреть.
Снова лица, перекошенные в злобе... 
Съезд, почуя политическую смерть, 
Бьется лихорадочно в ознобе.

Съезд в агонии. Слабеющей рукой 
В судорогах хватая круг штурвала. 
Извергая ненавистный вой,
Над Россией — бедным пьедесталом,

Мрачной статуей возносит ввысь себя, 
Думая о вечности гранита...
Съезд, опомнись! В поисках вождя 
Русь многострадальная забыта.

Русь, которая поверила тебе,
Русь, родившая свободно президента,
У которой в вековой судьбе
Слёз не меньше, чем аплодисментов.

Русь, уставшая от лжи и дуроты,
От терроров и идеологий...
Неужели, Съезд высокий, ты 
Вновь пойдешь вчерашнею дорогой.

Как охотник за добычей вслед, 
Предвкушая близкую победу,
По флажкам с пометкой: «Президент», 
Чтобы вновь его призвать к ответу

За простые честные слова,
Сказанные жестко и тревожно,
От которых вздыбилась Москва 
И в которых, покопаясь, можно

Услыхать зловещих танков гром 
И представить дула автоматов...
Полно, съезд! Ты снова не о том, 
Успокой у микрофонов депутатов.

Съезд, опомнись! Опусти ружье:
Даже холостой не нужен выстрел,
Водь предназначение твое —
Не импичмент, сляпанный так быстро,

И не клешни новые цензуры,
Кою прячешь за лукавость слов,
И не пресс советской диктатуры 
С лозунгом «октябрьских» годов.

Съезд, опомнись! На волне абстракций 
Ты теряешь собственный мандат,
И нельзя кружиться с Конституцией,
Как с подносом ловкий официант,

Подминая под себя законы 
Или вовсе позабыв о них,
Жаль, что Суд, тобой рожденный, скромно, 
Заинтересованно притих.

Успокойся, съезд! Умерь восторги 
Своих ярких пирровых побед,
Ты пока, конечно, высший орган,
Но народной власти выше нет.

И народ решит судьбу России,
Выходить ему из бурь и гроз.
Он ответит, коль его спросили,
Как бы ни запутали вопрос,

Разберется, где земля, где небо,
Что даст «Да», а что закроет «Нет»...
Но уверен, уже канул в небыль 
Съезда величавый монумент.

Апрель, 1993


ЧЕРНЫЙ ДЕМОН
Над Россией черный демон, черный демон 
Заметался стаей воронья.
Каркает, зовет куда-то в небыль,
В сладкий край обмана и вранья.

Ах, Россия, матушка Россия,
Снова шарлатанства всплыла муть..? 
А тебя опять и не спросили:
Хочешь ли куда-то повернуть?,

По России жуткий ветер, жуткий ветер. 
Тень зловещей свастики легла.
Демагогия незримой плетью Всю 
Россию разом обожгла.

Над Россией небо в тучах, небо в тучах. 
Луч надежды заплутал вдали.
Неужели миром правит случай 
И шуты выходят в короли?

13 декабря 1993


ПРОСТИТ ЛИ БОГ?
Моему 19-летнему земляку Андрею Морозову, погибшему 5 февраля 1995 г при исполнении воинского долга в Чечне.
Растерянное детское лицо 
И плечи, не привыкшие к погонам...
Опять мальчишки гибнут за отцов 
По дикому, нелепому закону.

Опять на них ответственности груз 
Лег беспощадно уставным приказом,
И смерть уже несет крестовый туз 
Ребятам, не влюбившимся ни разу.

Их матери во всех краях Руси 
Немеют, получая похоронки,
И еще долго будут голосить
Фату на траур поменявшие девчонки.

Без памяти опять живет страна 
И будто вовсе не было «Афгана»...
Опять посмертно сыплем ордена,
Как соль в незарубцованные раны.

Опять политиканов рыхлый ряд,
Погрязших в пене собственных амбиций,
Не слышит крика: «Города бомбят!..»
Как будто это где-то за границей.

Наверно, за границей их души,
Где места нет ни совести, ни боли,
«Любые средства снова хороши...»
А как же человеческое горе,

Застывшее в заплаканных глазах
Немым укором матерей планеты,
Мальчишек получающих в гробах...
Политики! Задумайтесь об этом!

И прежде чем опять нажать курок 
Новых указов и постановлений,
Подумайте: простит ли высший 
Бог И суд грядущих поколений.


Памяти Влада Листьева
Страшная, чудовищная смерть 
На ступеньках своего подъезда —
По спине России, словно плеть, 
Варварского дикого возмездья.

Но за что, скажите, в сотый раз 
Чей-то приговор незримой кистью 
Забирает одного из нас...
Почему для жертвы выбран Листьев?

Человек, имеющий свой «Взгляд»
На любые «Темы» и без крика 
Понимающий, что нет пути назад, 
Если ты дожил до «Часа-Пика».

Века, что измаялся в пути 
К истине, не зная середины...
Он мог дальше по снегам идти. 
Покоряя новые вершины

С легкостью, присущей лишь ему.
И на крыльях своего таланта...
Но... ушел в иную тишину 
Под вуалью траурного банта.

Вся страна несет ему цветы,
Как протест роняя на могилу: 
Сколько можно по Руси кресты 
Ставить обреченно? Разве силы

Нет, способной этот беспредел 
Обуздать, не вспоминая «Кобу».
Или наш российский самострел 
Опровергнет демократий пробы?..

За окошком новая весна,
Встреченная болью и тревогой... 
Неужели новая война?
Неужели?.. Как вопросов много...

5 марта 1995





Возврат к списку


Нашли ошибку? Выделите её, нажмите ctrl+Enter, и мы всё исправим.
© 2009-2017 Администрация р.п. Кольцово. При полном или частичном использовании материалов активная ссылка на официальный сайт kolcovo.ru обязательна. Дата обновления информации 19.11.2017

Авторизация

Регистрация

CAPTCHA

Не получается зарегистрироваться? Попробуйте ещё раз здесь